Олег Юрьев, "От звукоподражания до звукоподобия", фрагменты

Олег Юрьев, "От звукоподражания до звукоподобия", фрагменты
(...) Стихи «Парчовой тетради», мягко говоря, чудовищны - северянинщина и того хуже, но чтó в них есть - так это интонационный ритм: стих подчиняется естественной интонации, естественному дыханию автора. В результате трехсложные русские слова, с которыми так много проблем у начинающих поэтов в двустопных русских размерах (а в трехстопных уж слишком никаких проблем), ложатся в строку вполне естественно, образуя род тоники:

Тебе знакомы экстазы эфира
Похожие на желтые металлические листы,
Которые колышатся на стеблях из порфира,
Окутанных дымом густым.

Судя по всему, строчка у Вагинова часто зарождается - и это с самого раннего возраста! - как естественная фраза внутренней, уже словесно оформленной речи, и, лишь попадая в стихотворение, становится действительно стихом. (...)

Лев Лунц писал в 1922 году: Вагинов "тоже (как Мандельштам) отменяет логическое движение стиха, заменяя его фонетическим..." (...)

Итак, совершенно напрасно приписывается Вагинову ученичество у Мандельштама, причем именно на основе «эллинизма». «Эллинизм» Вагинова радикально отличается от «эллинизма» Мандельштама. Мандельштам пользуется мифологическими словами «примерно», просто чувствуя в звуке фоническую соблазнительность. Характерна история с «рыданьем Аонид» - как он забыл, кто такие Аониды и спрашивал, уже сочинив строчку.[9]

Вагинов знает, чтó значат слова, которые он употребляет, он изучал древнегреческий, читал тексты под руководством эллиниста А. Н. Егунова (1895-1968; он же поэт и прозаик Андрей Николев), и если что-то сдвигает (очень редко), то обычно совершенно сознательно.

Немного сложнее, вероятно, обстоит дело с лексическим комплексом начала XIX в. («батюшковщина»), - но можно все же сказать, что Мандельштам тáк был упоен звуком «италианским» (эллинизмы, кстати, входили как часть в комплекс раннеромантической лексики), что переставал контролировать значения (одно из великих достоинств его поэтики, она существовала на основе самопорождения образных смыслов, и потому ее никто не мог исказить, даже автор). Вагинов всегда контролирует смыслы и их оттенки, его поэтика никогда не является самопорождающей (за пределами обычного поэтического вдохновения, порождающего стихи как бы вне воли автора; но потом оказывается, что все было в этой воле). (...)

Нужно также заметить, что если читатель Вагинова не знает, что такое, например, Пактол (золотоносная река в Лидии, в царстве Креза) или Сарды (лидийская столица), то он потерян, воздействие стихотворения блокируется[10], чего никогда не происходит с Мандельштамом и его блаженным словами. Бенедикт Лившиц находится в промежуточном положении - нет никаких сомнений, что сам он отлично знает, что такое, например, «отроги Пиэрии», но… это неважно. Образы действуют по мандельштамовской схеме. Это, вероятно, имел в виду Борис Бухштаб в замечательной, сравнительно недавно найденной статье о Вагинове[11] (написанной для планировавшегося и не вышедшего совместного сборника обериутов и младоформалистов), когда замечал, что Лившиц, используя слова, маркированные Мандельштамом как собственные, попал к нему в «безвыходный плен». Это, наверное, правда, но не вся: нужно очень внимательно приглядываться к поздним стихам Лившица (которых Бухштаб, впрочем, еще не мог знать), чтобы понять их принципиальное несходство с Мандельштамом, их тяжелую, вооруженную поступь, их безнадежные, ни для кого и ни для чего, огранку и чеканку. Статья Бухштаба формалистская, она оперирует историческими тенденциями развития - те исчерпались, те превратились. На самом деле формализм при слишком близком взгляде не вполне хорошо функционирует - его приемы явно не совсем соответствуют предмету. При этом в статье много интересного и поощряющего размышления в разные стороны.

Итак, у Мандельштама антично окрашенные образы возникают подсознательно и воспринимаются бессознательно. У Лившица возникают они сознательно, но могут быть бессознательно восприняты. (...)

«Его стих держится на эвтонических (очевидно, эвфонических. - О. Ю.) приемах», - полагал критик Выгодский.[13] Здесь же: «Слова сочетаются друг с другом не по слоговой, а по звуковой ассоциации: крутись - карусель - семя, градом - огород, Монтекристо - скрипка и т. д. и т. д. Поэтому слова у него часто остраняются, теряют обычное значение и сочетание их часто выпирает из обычных логических схем».
331
Добавить в избранное

Комментарии

Нет комментариев. Ваш будет первым!