Первый подвиг

Первый подвиг
Полицмейстер возвышался над толпой, толстый, большой, хмурый, словно серая каменная глыба, стоящая посреди реки, та самая, которую вода сотни лет тщетно пытается сдвинуть с места. Люди волновались, люди шумели, люди возмущались несправедливостью. Но все как-то тихо, как-то почти про себя, как-то чуть ли не шепотом. Роптали, гневались и серчали, но на грани приличия.

Впрочем, население Грязевска вообще никогда бунтарским духом не болело.

- Потому что, - зычно продолжал полицмейстер, - волею царской и Божею, назначен здесь закон соблюдать и за другими смотреть, чтоб соблюдали. Отныне и до скончания жизни, тэк скээть.

Это неправильно произносимое и чуть издевательское " тэк скээть" было любимой присказкой полицмейстера, он вставлял его чуть ли не после каждого предложения, его, и еще кое-чего про мать, что вызывало краску смущения на щеках девиц и недовольное кряканье старцев. Молодежи мужского полу упоминание матери было привычным и обыденным, потому эта часть толпы лишь молча впитывала саму доносимую полицмейстером суть.

- А так как сей нечестивец, - рычал представитель царя и закона, - в трактире Михайлы Евдокимыча фунт хлеба взял, полфунта баранины, да ендову водки, употребил все и платить отказался, по закону царскому, тэк скээть, посечь розгами негодяя, дабы другим неповадно было!

По толпе прокатился глухой шум. Ближайшие к полицмейстеру люди смотрели на тщедушного старичка в лохмотьях, стоящего на коленях у ног полицейского. Старик был одет в грязные лохмотья, на ногах прохудившиеся лапти, обутые поверх голых ступней. "Что с него взять-то", гудели одни, "Не издох бы", вторили им вторые, "Сам виноват Евдокимыч, где глаза его были", бормотали третьи.

Кто-то далекий и невидимый выкрикнул:

- Так ведь не вернешь ничего! - и толпа рассмеялась.

Полицмейстер сурово оглядел собравшихся в поисках шутливого выскочки, понял, что им может быть любой из них, и продолжил, заглядывая в листок:

- А кто сему противиться будет, тому половину от наказания нечестивца положено.

- А вот тут перебор, - прошептал стоящий чуть позади огромного серого мундира Михайло Евдокимыч. - Вам-то что, милейший, посечете и Бог с ним, пойдете важные государственные дела совершать. А ко мне завтра люди придут, жаловаться станут, мол, нехорошо, Евдокимыч. Одно дело старика-скитальца безродного высечь, другое - нашего кого. И хорошо, если только жаловаться, глядишь, найдутся смельчаки, да подкараулят в подворотне с мешком да дубинами.

- Найдем, - буркнул еле слышно полицмейстер, - и тоже выпорем.

- А как те смельчаки побольше людей найдут? Да к губернатору с жалобой, на нас, на вас, да на произвол пойдут?

- Свой человек губернатор, - бурчал в ответ полицмейстер, - давеча с ним на охоте были. Да и посмотри сам, Евдокимыч, где тут в толпе смельчаки?

- Ваша правда, - покивал головой Михайло, и, чуть тише, - мое счастье.

- Итак, - зычнее обычного гаркнул полицмейстер, - расступись, народ.

Сделал рукой знак двоим городовым, что стояли чуть поодаль. Те, бодро прошагав к старику, подхватили его под локти и потащили к невысокому, хлипкому помосту, сооруженному наспех плотником всего пару часов назад. Полицмейстер и трактирщик двинулись следом, но наверх взбираться не стали: Михайло Евдокимыч потому, что всерьез опасался последствий показательного наказания, да потому что особой смелостью не отличался, а полицмейстер - потому что ему и так всё видно было, а может еще почему, к примеру, втайне опасаясь, что хилое сооружение не выдержит его веса.

Городовые подняли старика по ступенькам и кинули худое тело на плохо обструганные доски. Один из них уже начинал задирать рубаху, когда толпа вдруг расступилась, и к помосту вышла одетая в простой, но чистый сарафан, девушка лет пятнадцати.

- Доброго здравия вам, господин полицмейстер, - поклонилась она, - и вам, Михайло Евдокимыч.

- Кто это? - тихо спросил полицмейстер трактирщика.

- Татьяна, Агопова, кузнеца дочка, - ответил тот.

- Покойного?

- Его самого, что три недели назад преставился.

Девушка оглядела толпу растерянным взглядом, будто ища поддержки, и, собравшись с духом, продолжила:

- Это что же такое, народ честной, делается. Это как же так, белым днем, да на городской площади, старика немощного розгами сечь. Мы ж как-никак не крепостные какие, мы ж вольные давно, свободные. А вот погляди ж ты, вернулись, значит, времена старые, больных да юродивых сечь теперь по закону Божьему полагается.

- Ты мне... - растерялся от такой наглости полицмейстер, - ты тут, тэк скээть...

Толпа забурлила.

- И было бы за что, - продолжала девушка, словно не замечая растерянности полицмейстера, - за краюху хлеба, да за водки глоток! За гроши немощного старца плетьми сечь до крови?

- Розгами, - попытался вставить Михайло Евдокимыч, и глаза его трусливо забегали.

- А теперь еще что получается, - повышала голос девушка, - раз противница нашлась, по Божьему закону и меня плетьми сечь изволите? Сиротинушку без отца без матери, да перед всем честным народом?

И она обернулась к полицмейстеру. Тот хватал воздух ртом, задыхаясь и не находясь, что ответить на эту вопиющую наглость. Отказаться от своих слов означало, что неповиновению теперь раздолье будет, настоять же на них - неразумно, народ тут же станет на сторону сироты. Полицмейстер поискал взглядом батюшку Гавриила, священника Грязевского храма, но тот, поняв щекотливость ситуации, уже довольно шустро для своего возраста продирался через толпу, да и сам пострадавший Михайло Евдокимыч, вжав голову в плечи, медленно отходил назад, пока не уперся в деревянный настил.

Выхода не было, толпа роптала.

- Мааалчать, матерь вашу, - взревел полицмейстер, и толпа разом стихла.

"А-а-а, подумал он, а ведь смельчаков-то и правда нету". Решение пришло само.

- Указ царя батюшки есть закон! - кричал он. - Неповиновение царю есть бунт! Всем понятно, тэк скээть? А бунт карается каторгой, десять лет на брата! Есть кто желающий бунтовать?!

Толпа смолкла, и даже, казалось, попятилась.

Полицмейстер победоносно обвел зрителей взглядом, повернулся к городовым и отдал приказ:

- Бей нечестивца!

Городовой секунду замялся, потом все же поднял руку с розгой для удара.

- Стой! - воскликнула Татьяна, и он снова замер.

Девушка быстро подошла к полицмейстеру и зачастила:

- Ваше бродие, простите глупую, не ради бунта, ради милости к старому и от сердца доброго! Душа кровью обливается от зрелища такого, как на него смотрю, так старика отца вспоминаю, как он на коленях перед смертью стоял и на икону матери Божьей молился. Пощадите вы старика, Бога ради, не убудет у Михайлы Евдокимыча, не бедствует он!

- Не бедствую, - завертел головой Михайло, остро ощущая, как впиваются сквозь сукно рубахи в тело неровно обрезанные доски помоста.

Но полицмейстер уже почувствовал свою силу.

- В законе не предусмотрено безнаказанным оставлять за такие поступки, - гремел он. - Должно наказание быть и точка!

- А хотите, я за старца заплачу? - прощебетала девушка. - Михайло Евдокимыч посчитал, небось, что ему задолжали, вот я и отдам.

- Возьмешь деньги-то? - прошипел сквозь зубы полицмейстер Михайлу Евдокимычу.

- С сиротинушки? - испугался тот еще больше. - Побойтесь Бога, Ваше благородие, у нее два брата на руках, одному четыре, кажись, другому и того меньше. Да и что с нее возьмешь, как кузнец-то помер - сама чуть не побирается.

- А коль отработает?

- У ней хозяйство, да дети, когда отрабатывать будет? Благо соседи помогают, того гляди как сама бы по миру не пошла.

- Ну, раз нет, так нет, - подытожил полицмейстер, наморщил роскошные черные брови и крикнул, чтоб всем было слышно, - закон денежного возмещения не приемлет! Указано - сечь розгами, тэк скээть, дабы неповадно было!

Победно оглядел притихших зрителей и поднял руку, дабы широким взмахом положить конец этому затянувшемуся представлению. А потом...

Девушка бросилась к полицейскому и вцепилась в его огромную руку, не давая той опуститься, он, в ответ, занес левую, чтобы в порыве гнева отвесить негоднице оплеуху, и уже видел, как у изумленной публики глаза лезут на лоб, понимал, что нельзя, понимал, что это станет последней каплей, что в толпе найдется-таки смельчак, и что стоит пощечине прозвучать, как снесут и его, и городовых, и помост этот, проклятый дьяволом... Что глупейшее наказание бездомного и никому не нужного старика грозит превратиться в бунт, в восстание, а там... там армия придет, и погоны полетят, и мундиры, и головы...

Время будто затормозилось и остановило свое неумолимое течение, тишина тягостно звенела в ушах, словно перед расстрельным выстрелом, казалось, всё предрешено и расправы не миновать, но вдруг...

- Стойте! - возопил Михайло Евдокимович. - Ваше благородие, стойте!

Полицмейстер растерянно замер, девушка бессильно сползла на мостовую, городовые дернулись было, но встали, как вкопанные, толпа, подавшаяся в безликом порыве, отхлынула, и Михайло Евдокимович дрожащим голосом сказал:

- Поклеп навел, - сглотнул тугой комок в сжавшемся в спазме горле, кашлянул, и уже спокойнее добавил, - попутал меня дьявол, Ваше благородие, поклеп навел. Заплатил старик, все, до копеечки, вот вам крест, все заплатил.

- Чеегоо? - протянул полицмейстер. - Что это за балаган такой, Михайло Евдокимович? Что вы мне тут врете сейчас такое, как это заплатил?

- Запамятовал я, - опустил глаза Михайло, - дурман нашел, старческий, наверное. Вот как встал из-за стола старик, да пошел к двери, я тарелку убрать хотел, а под ней деньги лежат. Все, до копеечки, вот те крест.

И перекрестился дрожащей рукой.

- Это... - покачал головой полицмейстер. - Немыслимо... Это ж надо... Уважаемый еще человек, и такое...

- Прости меня, народ, - бормотал Михайло, - и спаси Христос.

Полицмейстер пришел в себя, одернул шинель, искоса глянул на бьющуюся в рыданиях на мостовой девушку и двумя огромными шагами преодолел расстояние до трактирщика.

- Ну, знаете, - прорычал прямо в лицо, сжал кулак и поднес к носу Михайлы Евдокимовича, - я вас вот так! Вот так!

Рывком развернулся, гаркнул "Отпустить старика!", зло оглядел толпу и пошел сквозь нее, расступающуюся, прочь. Городовые, секунду растерянно потоптавшись, поплелись следом, толпа же, поняв, что представленье окончено, начала медленно расходиться, и вскоре на площади осталось всего три человека: девушка, распутывающая старику руки, да дрожащий и бормочущий Михайло Евдокимович.



И ему было очень страшно, но почему-то уже совсем не стыдно.
351
Добавить в избранное

13 комментариев

17:46
, означавшее банальное "так сказать",

отставить, кээп)
Молодежи же

жиже не айс
а так - отлично)
19:02
понял, исправим)
09:48
Деспотия - вечный российский импульс в никуда.
15:14
скажем, он не только российский, хотя рассказ не об этом)
16:10
Деспотия - вечный российский импульс в никуда.

А куда импульс - самопожертвование?
16:20
автор комментария подразумевал полицмейстера, как аллегорию на государство (читай политический строй) в целом. можно и так трактовать текст, и найти в рассказе скрытый политический смысл и призыв, но это не задумывалось мной в процессе написания, и потому - случайно.
16:36
психологически выверенный рассказ - есть такой способ спасения - встать рядом с тем, кому плохо, а жить по совести хорошо, хоть, порою и страшно
16:44
спасибо) стараюсь делать свои рассказы психологически правильными, достоверными, чтобы в поступках героев не возникало сомнений. да и вообще, иногда кажется, что у меня в текстах перебор с этой самой психологичностью)
16:46
в первых двух не заметила перебора, всё ОК
16:09
У вас хорошая проза.
16:21
спасибо) рад, что вам нравится)
01:07
О.о даже не знаю, заступилась бы сама или нет =))
21:48
Ужасно совсем
  • Глава 1. С неба падали крупные капли, ударялись об асфальт и разлетались на мелкие осколки. В лужах, словно в кривом зеркале, отражались пасмурны...
    Зима 02.06.2016 0
  • Что делать в средневековье ангелам, упавшим с карниза царства небесного дымящимися мессерами на плоскую планету Плантагенетов, в гущу Исаврийско...
  • Хотелось ощущенья чистоты и я читал, как мама мыла раму, а в небе бог, воистину упрямо, натягивал на старенький подрамник, огромные небесные х...
    Джон 04.08.2016 2
  • 1 Мы искали его. Б-же как мы его искали - Мы дошли до самого края земли. Не осталось глаз, До дна не просмотренных нами И невзвешенных душ... Смейся ...
    laudh 11.08.2016 1